Нормативность понятия «Русский Север» представляется на первый взгляд самоочевидной, однако понятие возникло лишь в середине XIX века, а закрепилось в политическом и повседневном языке только на рубеже XIX-XX веков. Понятие «Русский Север» зародилось в трудах отечественных ученых, общественных деятелей и чиновников середины XVIII - первой половины XIX века. Культурное конструирование территории состояло в установлении связей, основанных и на фактах, и на вымысле, благодаря чему и возникали «Сибирь», «Кавказ», «Русский Север» и другие «миры» как аналитические категории. Они рождались из разнообразного набора интеллектуальных операций, таких как наблюдение, описание, сравнение, систематизация, дифференциация и т.д., осуществлявшихся государственными чиновниками, учеными и путешественниками, поэтами и философами. Культурное конструирование северной имперской периферии было неотделимо от культурного конструирования центра, поскольку наблюдатели из центра едва ли могли описать главные отличия периферии, не формулируя одновременно по умолчанию и собственную исходную позицию. Во второй половине XVIII века дискурс о Северном крае формировался в рамках имперского камерализма, с характерным для него распределением территорий и населяющих их народов по «шкале сравнительной цивилизованности» (термин Л. Вульфа). Во второй половине XIX века доминирующим стал русификаторский дискурс, нацеленный на радикальную пересборку имперского общества как единого национально-государственного тела. Именно в этом контексте «Север России» был переосмыслен как «Русский Север», что дало новые основания для символического присвоения территорий северных народов.
The normativity of the “Russian North” concept seems self-evident; however, it was introduced only in the mid-19th century and became an integral part of political discourse and everyday language only at the turn of the 19th - 20th centuries. The concept of “Russian North” had been developed in the works of Russian scientists, public figures and officials from the mid-18th to the first half of the 19th centuries, when the cultural construction of the territory implied connections based on both facts and fiction; thus, “Siberia”, “Caucasus”, “Russian North” and other “regions” became analytical categories. They were the result of a diverse set of intellectual operations (observation, description, comparison, systematization, differentiation, etc.) carried out by government officials, scientists and travelers, poets and philosophers. The cultural construction of the northern imperial periphery was inseparable from the cultural construction of the center, since observers from the center could hardly describe the main features of the periphery without simultaneously identifying their starting position. In the second half of the 18th century, the discourse about the Northern territory became a part of the Russian imperial cameralism with its special distribution of territories and their peoples according to the “scale of comparative civilization” (L. Wolff). In the second half of the 19th century, the Russification discourse became dominant, aiming at the radical reassembly of the imperial society as a single nation-state body. Thus, the “North of Russia” was reconsidered as the “Russian North”, which provided new grounds for the symbolic appropriation of the northern peoples' territories.
Полнотекстовая версия статьи готовится к публикации.